Ираклий Шанидзе: «Фотография – это язык в картинках»

К востоку от Детройта, в его тихом, благородном пригороде Гросс-Поинте живет блестящий рекламный фотограф и один из самых ярких представителей современного авангардного фотоискусства. Его неизвестность в широких кругах, вероятно, связана с тем, что Ираклий Шанидзе не рисуется, находясь по другую сторону этого. Он мастерски рисует на своих фотополотнах, используя в качестве красок цвета окружающего мира, а в качестве художественных образов бытовые элементы и материальные детали. Посредством этого он общается со своим зрителем на особенном эмоциональном языке.

Главная роль в снимках Ираклия всегда отводится человеку: его положению в пространстве и психологизму. Внимательность к личности делает Ираклия Шанидзе успешным педагогом, который передает свое мастерство студентам основанной им же академии вот уже на протяжении тринадцати лет.

Особое внимание привлекает то, что почти всякая малая деятельность нашего героя перерастает в нечто большое и основательное: детская езда на велосипеде перешла в занятие парусным спортом и соревнования на яхте, школьное увлечение химией обратилось в диплом Московского университета и степень Ph.D., а случайная фотосессия для танцовщиц Мариинского театра превратила Ираклия в креативного директора балетной труппы.

– Ираклий, Вы заинтересовались фотоискусством с того момента, как ваш дедушка подарил Вам трофейный немецкий фотоаппарат ReflexKorelle, правильно?

– Меня заинтересовало не фотоискусство, а сам прибор. Мне было двенадцать. О каком искусстве среди мальчиков двенадцати лет может идти речь? Девочки в этом возрасте уже как-то больше думают о чувствах, эмоциях – это то, что искусство. А мальчики думают о паровозиках и прочих велосипедах. Фотоаппарат – это естественное продолжение паровозиков.

– Когда я читал интервью с Вами, то представлял, что фотограф в Вас раскрылся сразу. Думал, что Вы, как Лермонтов, который с раннего возраста писал гениальные стихи.

– Как тебе сказать… Я спортом занимался (смеется). Стихи я, по-моему, начал писать раньше, чем фотографировать, а рисовать – еще раньше. Я перестал рисовать, когда начал фотографировать. Потому что рисование – это медитативный процесс, а фотография – спонтанный. Мне спонтанность гораздо ближе по характеру, чем медитативность…

В фотографию я пришел из-за колесиков и кнопочек, но очень скоро понял, что колесики – это куда менее интересно, чем получаемый результат. Однако тогда всё происходило по большей части неосознанно. Ведь фотографическое мастерство заключается не только в умении вовремя нажать кнопку. Самое главное – твой кругозор, твой жизненный опыт. То, как ты можешь визуальные образы соединять в повествовательные мотивы. Чем более они сложные и многослойные, тем интереснее фотография получается. А это приходит только с возрастом.

Были, конечно, некие случайные моменты “раскрытия”. Когда ты находишься в темной комнате с красным фонарем и фотография в ванночке начинает постепенно проявляться – это волшебный опыт…

– Ираклий, а Вы согласны с утверждением, что фотографу как художнику раскрыться труднее, чем, скажем, живописцу, потому что необходимо долго овладевать технической составляющей фотоаппарата?

– Всё с точностью до наоборот! Технически фотографию можно освоить в совершенстве за полгода, начиная от проявки черно-белого изображения и заканчивая астрофотографией. Проблема в том, что построение фотоизображения – прозрачный процесс. Если ты видишь технически безукоризненную фотографию, она воспринимается как должное. Если ты видишь фотографию с недодержкой или передержкой, это сразу бросается в глаза. Когда же ты смотришь на технически безукоризненную живописную работу, то ты способен оценить мастерство художника, даже не разбираясь в сюжете. Ты смотришь на то, как мазки лежат, как краски смешаны, и понимаешь, что на овладение этим ушли годы. А техническая часть фотографии становится всё проще, потому что устройства становятся всё более совершенными. Прогресс делает фотосъемку доступной для обычного человека, и сейчас профессионалу чисто техническими средствами практически невозможно доказать свой профессионализм.

Фотография сродни поэзии в плане того, что у нее ограничена форма. Приходится использовать иносказания и метафоры. Поэтому хорошая фотография не о том, как она технически исполнена, а о том, что в ней заложено. И когда ты приходишь к тому, что ты можешь заложить нужное тебе содержание в свои снимки, тогда у тебя появляется собственный фотографический почерк.

– Правда ли, что в старших классах, где-то в возрасте шестнадцати лет, Вы начали снимать ню?

– Правда.

– И вашего товарища, который участвовал в этом вместе с вами, приговорили к тюремному заключению?

– Вполне серьезно.

– Какими были эти ваши первые фотографии? Они напоминали Ваше сегодняшнее творчество?

– Они были примитивными. Это больше походило на акынство. В пятнадцать лет я впервые познакомился с фотографиями Хельмута Ньютона и Ирвинга Пенна. Меня тогда безумно заинтересовало, как с помощью света можно трансформировать представление о реальности. Как тело в таком свете становится другим. Я прямо закапывался в этом моменте, а когда ты зарываешься в чем-то одном, на другое не обращаешь внимание.

Потом, когда эта неприятная история произошла с моим приятелем, я практически перестал снимать. Пока я учился в университете, фотографировал только для студенческой газеты: своими личными проектами не занимался. И после этого у меня тоже было несколько периодов, когда я вообще не снимал. Но это идет на пользу, потому что мысли-то варятся в голове, и когда ты возвращаешься к делу, всё получается на гораздо более высоком уровне, в новом качестве. То есть творческое развитие не линейное, а ступенчатое.

– Скажите, поступить на химический факультет МГУ было абсолютно определенным выбором с вашей стороны? Вы не желали изучать фотографию в институте?

– Моей мечтой было поступить во ВГИК, снимать кино. Но я в те далекие советские времена прекрасно понимал, что у режиссеров тоже есть дети, а ВГИК не резиновый – все туда не поместятся. Но я настолько хорошо разбирался в химии, что был абсолютно уверен в своих шансах на химфаке МГУ.

– Но на третьем курсе обучения Вас забрали в армию?..

– Это была, наверное, самая идиотская история не только в моей жизни, но и в жизни моих однокурсников. Я попал в те несчастные два года, когда из МГУ призывали на военную службу практически со всех факультетов. Я был на год младше своих однокурсников, вдобавок умудрился заболеть, поэтому меня забрали не со второго, а с третьего курса, в зачетную неделю.

Я считаю, что армия была вырванными годами. Конечно, определенные жизненные навыки я там приобрел. Но думаю, что смог бы приобрести их каким-то другим, более продуктивным способом… Возвращаться было довольно сложно, потому что в армии ты учишься бездельничать, и потом приносить пользу военной машине – это всё-таки, наверное, не мое.

– Когда отслужили, то закончили МГУ и получили диплом в области энзимологии, а уже через год переехали в Соединенные Штаты. Как Вы решились на этот переезд и с чем он был связан?

– Я заканчивал университет в девяносто втором году. Практически любой разговор среди моих знакомых, одногруппников и преподавателей, начинался с фразы: “Ну, если я в следующем году ещё буду в этой стране…”. То есть даже мысли о том, чтобы остаться, ни у кого не возникало. А выпускников Московского университета зарубежные высшие учебные заведения расхватали, как горячие пирожки. Всего 15 минут телефонного разговора с завкафедрой органической химии Wayne State University, и через пару недель мне пришли контракт и билет. А ситуация была какой… Страна развалилась: я вдруг ни с того ни с сего стал иностранцем с украинской пропиской, и за обучение в аспирантуре теперь надо платить. В те времена мы просто не были приучены к тому, что образование может быть платным! А в Америке мне говорят: “Мы будем платить стипендию за то, что Вы будете у нас учиться”. Выбор оказался несложным. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы ринуться во что-то новое. Переезд сюда, мне кажется, был менее травматичным, чем приезд в Москву для поступления в МГУ. Тем более, до этого я провел некоторое время в Англии. То есть я был готов к жизни за границей, и у меня не случилось культурного шока.

После Уэйна я поступил в аспирантуру University of Michigan по специальности “управление здравоохранением”. Это было даже полезнее, чем всякая химия и фармакология, потому что понимание устройства американского государства и бизнеса пришли именно оттуда.

– В то же время Вы каким-то образом успели закончить еще и Нью-Йоркский институт фотографии…

– Честно говоря, я туда пошел только для того, чтобы получить сертификат, ошибочно полагая, что мне необходим этот документ. Но если бы не институт, я бы гораздо позже понял, что заниматься нужно именно рекламной фотографией, потому что рекламная фотография – это элита. Она лучше всего оплачивается, но она и труднее всего. Допустим, ты снимаешь рекламный проект, где твой гонорар составляет одну десятую общего бюджета: если ты напортачишь, то отвечать придется за свой счет. И потом работа с коммерческими клиентами гораздо более ответственная просто потому, что в рознице ты создаешь картинки, которые интересны только твоему клиенту (портрет на стену, свадебный альбом), а при коммерческой съемке ты создаешь инструмент для зарабатывания денег. Твой клиент покупает у тебя то, с помощью чего он будет продавать свой товар. От того, насколько качественно ты исполнишь работу, будет зависеть успешность продаж.

– Учеба в этом институте дала Вам исключительно бизнес-ориентиры? Вы почерпнули новые технические знания или знания в области искусства?

– Искусство там вообще не преподавали, а что касается фототехники… Это как раз было время окончания пленки и перехода к цифре. Они еще не переписали под нее свои программы. Я был в курсе всего того, что они объясняли, а остальное мне приходилось изучать самостоятельно. Вообще, я оказался одним из самых первых цифровых фотографов, которые стали делать это коммерчески. Первый полнокадровый цифровой фотоаппарат у меня появился в 2003 году – назывался Contax N Digital. Кстати, он открыл мне дорогу в рекламную фотографию весьма неожиданным способом.

Поскольку в Соединенных Штатах было продано всего 73 экземпляра этой модели, их владельцы знали друг друга. Один из них жил неподалеку, во Франклине. Его звали Марк Уильямс, и он был креативным директором самого большого в мире рекламного агентства Young & Rubicam. Мы с этим товарищем подружились. Через несколько лет спрашиваем друг у друга: “Чем ты занимаешься?” Я говорю: “Пытаюсь пробиться в рекламной фотографии”, – а он в ответ: “Как интересно, я креативный директор в рекламном агентстве!” И он мне объяснил, что рекламная фотография – это куда менее интересно, чем сама реклама. Я стал его подмастерьем. Все те познания, которые мне пригодились впоследствии в моих очень непростых и необычных рекламных проектах, я получил благодаря ему. Поэтому я занялся рекламой, и сейчас моя специальность – convert advertising, скрытая реклама.

Я начал работать с Japan Tobacco International, как раз когда запретили внешнюю рекламу табака. Нужно было как-то выходить из этой ситуации. Потом я сотрудничал с фирмой Leica. У них было серьезные проблемы, связанные с brand recognition в России, которые возникли по двум причинам: во-первых, их техника была очень дорогая, а во-вторых, их первый цифровой фотоаппарат был выпущен довольно поздно – в конце 2006 года.

Так получилось, что в 2010 году я познакомился с CEO Leica. И когда он узнал, что я родом из Советского Союза, говорю по-русски, часто бываю в России, у него возник вопрос, как проникнуть на этот огромный рынок. Я ответил ему: “Нужно просто сделать так, чтобы все богатые поняли, что Leica – это круто”. В тот период президентом был Медведев, а он, как известно, большой любитель фото. У меня достаточно широкий круг знакомств, и при помощи своих знакомых мне удалось выяснить два из восемнадцати маршрутов, по которым Медведев ездил из Кремля к себе домой. На этих двух маршрутах мы установили билборды с социальной рекламой на тему того, что можно охотиться, не убивая зверей. Туда я поместил охотника во всей экипировке, у которого вместо ружья Leica. Через неделю Медведев на пресс-конференции спросил у фотографа, что такое “лейка”, а через месяц тогдашний владелец фирмы, Кауфман, торжественно преподнес в подарок российскому президенту среднеформатный фотоаппарат Leica S2. Естественно, это вызвало дикий скандал: “Как президент может принимать такой дорогой подарок?!” А что может быть лучше скандала для рекламы? Сразу после этого события хозяин магазина Leica в Москве сообщил о резком взлете продаж.

– Вы упоминали, что в вашей жизни еще бывали периоды, когда совсем не занимались фото…

– Затем я работал директором по маркетингу и развитию в китайско-российской группе компаний и в течение 2 лет разваливал российскую экономику: дело в том, что компания занималась аутсорсингом производства в Китай. Это длилось до того момента, пока Россия не присоединила Крым и из-за санкций мне стало нельзя вести дела с ней… Работа была очень тяжёлая, потому что по контракту я обязан был полгода находиться там: месяц здесь, на западном полушарии, месяц на восточном. Я налетал платиновый статус на Дельте и практически не фотографировал.

Когда всё закончилось, я даже обрадовался, потому что эту гонку надо было остановить. Я написал учебник по психологии фотографии “Photography – the Art of Deception”. А еще я стал фотографировать балет. Это, кстати, произошло благодаря Евгении Фетерович. Ее старшая сестра работала педагогом в балетной школе. Женя меня спросила, не могу ли я поснимать там ребят из Мариинского театра. В итоге мы подружились с художественным руководителем школы, Серёжей Раевским. Он затем открыл, на мой взгляд, более интересный проект, который называется Ballet Detroit. Детройтский оперный театр был единственным театром в Штатах такого калибра, в котором не было собственной балетной труппы. Идея заключалась в том, чтобы это исправить. Сейчас я креативный директор Ballet Detroit.

– Давайте поговорим о другом вашем большом проекте. В 2004 году Вы совместно со своим другом Павлом Киселёвым основали Международную академию фотоискусств, здесь в Гросс-Поинте… Как пришли к преподаванию? Расскажите о вашей академии.

– Преподавание мне всегда было интересно, еще со времен учебы в аспирантуре. У меня это получалось и мне это нравилось. Как сказал Лао-Цзы, “знание, которым не делишься, умирает”.

Главный упор в обучении я делаю на художественную сторону. Я использую фотографию как инструмент обучения творческому общению. Фотография – это язык в картинках. Как любой нормальный язык, она имеет свои правила: грамматику, синтаксис. Если ты знаешь эти правила и пользуешься ими, тогда у тебя получается захватывающий рассказ, к которому хочется вернуться. То есть вначале я обучаю грамоте, чтобы затем использовать ее для совершенствования общения. И результаты показывают правильность этого подхода.

Когда кто-то только поступает ко мне учиться, я говорю: “Пришли мне шесть фотографий, которые ты считаешь своими лучшими работами”. Это очень сложная задача, на самом деле. Уже по тому, как человек их выбрал, мне становится многое понятно. А потом я ведь это всё храню. И через год я показываю их для сравнения, что всегда производит сильное впечатление! Художественную ценность видно не по одной картинке а по объему твоих работ. Одна фотография может быть случайно хорошей, две-три, но когда у тебя пятьдесят как на подбор – вот это здорово! Марк Уильямс однажды сказал мне: “Запомни, что когда ты приходишь в рекламное агентство и показываешь свое портфолио, арт-директор понимает, что результат, который получит он, будет хуже, чем самая плохая фотография в этом портфолио”.

– Вы сами составляете учебные программы для своей академии?

– Да, программами занимаюсь сам. Если я хочу расширить учебный план пейзажными фотографиями или фотошопом – тем, что я в принципе знаю, но преподавать мне не интересно – тогда готов привлекать сторонних преподавателей. Что касается художественности или психологии, это всё на мне.

Сейчас я чувствую необходимость несколько изменить форму обучения. В 2004 году все лекции давались онлайн в письменном виде: ты читаешь, получаешь домашнее задание, выполняешь его, переполняешь… Дело в том, что я задаю одно и то же домашнее задание по нескольку раз. Первоначально это делалось, чтобы предотвратить жульничество: мы сталкивались с тем, что люди вскладчину покупали курсы. Тогда я понял, во-первых, что задание нужно давать персонально, с учетом слабых сторон человека, а во-вторых, не следует это домашнее задание принимать сразу. Необходимо стремиться к улучшению картинки. И главная ценность учебного процесса оказалась именно в этом. А теперь появилась еще возможность видеолекций.

– Ираклий, Ваше искусство определяют по-разному: поп-арт, фэшн, иногда даже сюрреализм. Как бы сами охарактеризовали свой стиль?

– Это в чистом виде постмодерн. Я тоже поначалу думал, что сюрреализм. Однако сюрреалисты, за исключением, пожалуй, Луиса Бунюэля, очень серьезно воспринимали то, что они делали. А из всех сюрреалистов он единственный, кто мне нравится по-настоящему, именно по причине того, что его творчество – фарс. И вот сюрреалистический фарс – это постмодерн. У меня много непрямого, издевательского цитирования; смешение стилей, намеренная эклектика – это всё оттуда.

– Когда готовитесь к фотосъемке, то заранее пишете концепцию, продумываете расположение людей и предметов в кадре или же импровизируете?

– Раньше я действительно заранее придумывал сюжеты, рисовал эскизы, а потом я осознал, что это неправильно: картинки получаются мертвые. Главное отличие фотографии от живописи – спонтанность, то, чего невозможно достигнуть даже импрессионистам. Этому есть и техническое объяснение. С того момента, когда ты нажимаешь на кнопку и затвор открылся, до того момента, как он закроется, ситуация неподвластна тебе. Как только я понял, что фотография спонтанна по природе своей и этому нужно способствовать, мои снимки стали намного живее.

Я могу придумать какой-то сюжет, и он будет вариться в моей голове годами, но когда я начну его снимать, то в итоге может получиться нечто по мотивам, но это будет лучше. Важно не считать себя великим генератором идей. Природа может тебе помочь – умей с благодарностью принять эту помощь и воспользоваться ей правильно. Допустим, я хочу сделать фотографию девушки, которая продает из-под полы голых Барби. Я выбираю модель; мы идем в то место, где это, на мой взгляд, должно получиться нормально; она там оказывается – и тут передо мной складывается картинка. Когда я вижу все ингредиенты картинки, они у меня в голове совмещаются так, что я абсолютно точно знаю, как она будет выглядеть, и дальше уже не нужно гадать. Поэтому я не делаю много кадров. Всех, с кем я работал, это удивляет и потрясает: 2-3 кадра – и всё готово!

Я точно знаю, что стрельба из пулемета не дает тебе времени, чтобы прочувствовать каждый кадр. Анри Картье-Брессон снял больше трех миллионов кадров, из которых половина до сих пор не проявлена. Он несколько раз менял фотоаппарат, потому что у него стиралась внутри электропротяжка. Из проявленных полутора миллионов фотографий триста восемьдесят считается достояние мирового искусства. И вот я думаю, если бы он снимал меньше, возможно, было бы больше?

– Ираклий, кто из ныне живущих людей Вас вдохновляет более всего?

– Марк Уильямс, от которого я почерпнул много жизненной мудрости, и еще один мой товарищ, совершенно неожиданный, по имени Ульрих Роде. Он один из основателей фирмы Rohde & Schwarz, производящей радиотехническое оборудование. Его папа получил Нобелевскую премию за кварцевый генератор, а дедушка – за краску индиго. Сам он, я думаю, тоже получит Нобелевскую премию в своих микроволнах. Это человек, которому далеко за семьдесят, но он до сих пор выигрывает парусные гонки на Антигуа, пилотирует самолет, управляет компанией, получает Ph.D. (у него их пять). И когда я у него наконец спросил: “А зачем?”, – он сказал: “Это просто мой способ профилактики Альцгеймера”. Такие люди заставляют тебя по-настоящему жить!

Andrey Siedelnikoff